Борис Картавин [сокр. изд. 1971 г., худож. Ю. М. Шабанов] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Екатерина Васильевна, спойте что-нибудь из Лермонтова.

Мама спела две песенки. Одна начинается так: «Скажи мне, ветка Палестины, где ты росла, где ты цвела?» И вторая: «Выхожу один я на дорогу…» Вторая песня мне нравится. Помню, еще до войны я слышал ее по радио и как мама пела ее.

Мама поет, а я вижу ночь, дорогу, выложенную булыжником, он поблескивает от света луны, как после дождя. У дороги растет огромный дуб. Кругом ни души, только один человек медленно шагает, понурив голову. А небо усыпано яркими звездами. И необычно тихо, тихо. Я не могу придумать, кто этот человек, зачем оказался один на дороге. Может, немцы расстреляли его родных, или он сам ранен и ослеп? Заблудился, не знает, куда идти. Мне жалко его, слезы выступают на глаза.

Мама кончила песню. Молчим. Вдруг мама поднимается и говорит бодро:

— Ну, вот и новый, сорок третий год наступил! Поздравляю вас всех!

Она целует меня, Дину. Обнимает Веру Александровну. Как-то поспешно уходит на кухню. Догадываюсь, в чем дело, на ощупь иду за ней, обнимаю там ее, шепчу, что плакать не надо. Наши скоро вернутся. И отец вернется.

— Ты молодец у меня. Давайте спать ложиться, — говорит мама, и мы укладываемся…

* * *

Неделю спустя после Нового года Лягва прибегает ко мне и сообщает удивительную новость: солдаты на базаре не продают за наши деньги ни сахар, ни сигареты.

— Они требуют только немецкие марки! — почти выкрикивает он, подсовывая к моему лицу свой нос. — Ты понимаешь, что это значит?

Смотрю на него.

— Или ты уже ничего не соображаешь?

— Неужели, Петька? — шепчу я.

— А может, и теперь ты будешь сидеть дома? — кривляется Лягва. — Бежим?

— Айда.

Одеваюсь.

— Боря, ты куда?

— Я к Витьке. Я скоро вернусь.

Забегаем за Витькой. Он уже одет.

— Наши наступают, ребя! — встречает он нас. — У соседа два мадьяра живут, говорили, что теперь до самого лета немцы будут отступать!

— До лета? Ха-ха! — Лягва весь дергается. — Это посмотрим!

На базаре необычно много солдат, все продают сигареты, сахар, летнюю одежду, белье.

— Сигарет, сигарет кому надо! — говорит солдат с брезентовой сумкой через плечо. В сумке пачки сигарет.

— Давай, пан. — Лягва протягивает десять рублей.

Солдат качает головой.

— Марка, марка. Давай немецкий марка.

И не надо нам. Пробираемся дальше. Возле управы снуют полицаи. Провели куда-то двух наших людей. Они в обмотках, значит пленные. Из-за сараев, где прежде продавали мясо, выползает машина с крытым кузовом, к ней прикреплена пушка, измазанная белой краской. Ствол длинный. В кузове солдаты. Еще машина, еще. Они заполняют улицу. Солдаты выпрыгивают из кузовов, спешат к базару. Хватают у женщин банки с молоком. Крики. Двое приезжих солдат гонятся за тем, который продавал сигареты. На углу догоняют, бьют его молча. Он вырывается, исчезает в калитке двора. Спешим дальше. На Ленинской машины, на Гражданской тоже. У солдат головы обмотаны тряпками, видны одни глаза. Машины сползают к мосту. Здесь затор. На берегу кучка офицеров, они что-то кричат друг другу.

— Думали, мост цел! — шепчет Лягва. Он почернел от холода. Зубы у него стучат.

— Чего ж по льду не едут?

— Они не понимают этого! Сейчас бы самолет сюда!

— Да, если б он прилетел…

Одна машина с пушкой и солдатами медленно спускается на лед. Впереди нее идет офицер. Заметит ли прорубь? Заметил. Обходит, машина объезжает ее. Лед трещит! Но он толстый и не проломится. А вдруг? Нет, не проломился. Машина выезжает на другой берег. Шагавший впереди нее офицер стреляет в воздух из пистолета. Остальные машины ползут через речку.

Тихо. Канонада не доносится. Мороз разгоняет нас по домам.

Всю ночь и весь следующий день через город движутся войска. Летает туда-сюда немецкий самолет-разведчик. Зачем он летает?

Потом снова наступает тишина. Через двор от нас на сгоревший дом ветер намел огромный сугроб. Ребята устроили горку. Дотемна катаемся с нее. Когда мчится по улице Иди-дома, притаимся за горкой. Он проскачет, снова катаемся. По ночам стал слышаться из-за горизонта гул далекой канонады. Фронт приближается. Порой уханья раздельные, но вот они сливаются и напоминают крутые раскаты грома. За тюрьмой, за городом солдаты построили укрепления. Об этом знаем по слухам. Людей оттуда выселили и близко не подпускают. Яша Жареные Гвозди закрыл свои магазины. Куда-то исчез из города. Полицаи ходят с винтовками, некоторые с автоматами. На ремнях мадьярские гранаты в сумочках.

Наши, конечно, нападут на город ночью. И каждую ночь ждем. Подолгу не могу уснуть с вечера. Потихоньку выхожу на веранду, всматриваюсь в морозную темноту. Прислушиваюсь. Вдруг приползут разведчики. Нужно будет рассказать им, какая сторона города укреплена. Если бы сейчас лето, мы бы всё основательно разведали. А на снегу человека сразу увидят. Да и замерзнуть можно. А летом сами бы пробрались к нашим. Очень просто. Немцы укрепились за тюрьмой, значит, наши подойдут со стороны Голубкова…

* * *

В этот день я встал рано. Мама и Дина спят. Выхожу на веранду, облокачиваюсь на подоконник. На огородах снег бугристый. На лугу перед рекой он такой же. А на реке гладкий и чистый. Тихо. Роща и лес совершенно белые. Хочется есть, а еды у нас уже нет. Две недели прошло, как Илья Афанасьевич приезжал. За город теперь никто не ходит. Надо бы у Витьки попросить хлеба. Он даст… Что это там? По льду реки перекатываются какие-то бугорки. Но ветра же нет. Я моргаю. Показалось? Вытягиваю шею: через огороды к домам бегут маленькие фигурки в белых халатах. Да, это люди. В соседнем дворе стучит пулемет, два немецких солдата лежат за погребом. Стреляют. Подбегают еще двое, падают, строчат из автоматов. «Ш-ша-а» — шелестит в воздухе. Это мина. Прыгаю в коридор, в угол. Над головой грохочет. Осколки секут по двери. Мины и снаряды не попадают дважды в одно место. Мина была маленькая, разворотила крышу, с потолка повисла доска. За домом взрывы. Стреляют только немцы, только они. «Ура» не слышно. Скатываюсь вниз. Вдоль улицы бегут люди в халатах, они какие-то маленькие. Лица их темные.

Наши! Наши! Почему ж не кричат? Я заметался на месте, не зная, что делать. Во двор влетает боец, чуть не сбивает меня.

— Дядя, там! Дядя, там! — кричу я, указывая на погреб, где пулемет. Боец проносится мимо. Грохочут взрывы.

«Зюк, зюк» — свистят пули, от стен летят осколки. Падаю. Ничего